Лиз Грин. Астрология судьбы. Введение

Лиз Грин. «Астрология судьбы».

Предыдущий перевод – Г.Саспортас и Л.Грин. Гороскопы близнецов

Перевод  – Игорь Сивак, 2020г. (эксклюзивно для СПб Института Астрологии).

То, что предначертано, повелевает богами и тобой.

Еврипид

Говорят, когда-то давно в Исфахане жил юноша, который проводил свои дни в качестве слуги богатого купца. В одно прекрасное утро молодой человек беззаботно ехал на рынок с кошельком, звенящим монетами из купеческого сундука, чтобы купить мясо, фрукты и вино; и там на рыночной площади он увидел Смерть, которая подозвала его, как будто собираясь заговорить. Юноша в ужасе развернул коня и помчался по дороге, ведущей в Самару. К вечеру, грязный и измученный, он подъехал к постоялому двору, деньгами купца заплатил за комнату и рухнул на кровать со смешанным ощущением усталости и облегчения, потому что казалось, что он перехитрил Смерть. Но посреди ночи раздался стук в дверь, и в дверном проёме, приветливо улыбаясь, стояла Смерть. «Как ты здесь оказалась?» – воскликнул бледный и дрожащий юноша. «Только сегодня утром я видел тебя на рыночной площади в Исфахане». И Смерть ответила: «О, я пришла забрать тебя, как написано. Потому что, когда я видела тебя сегодня утром на рыночной площади в Исфахане, я пыталась сказать, что у нас с тобой сегодня вечером встреча в Самаре. Но ты не дал мне говорить, а просто убежал».

Это короткая, милая сказка, и в ней можно прочитать много тем. Но среди её обманчиво простых строк несомненно встроено замечание о судьбе: её неотменяемости и, как ни парадоксально, её зависимости от воли человека в её осуществлении. Будучи парадоксальной, такая история вызывает всевозможные философские и метафизические спекуляции, которыми разумные люди не занимаются. Например: если бы слуга остался и поговорил со Смертью, ему всё равно пришлось бы в Самаре? Что если бы он выбрал другую дорогу? Мог ли он поехать по другой дороге? Если нет, то какая сила, внутренняя или внешняя, направила его в предуказанное место? Что если бы он, подобно рыцарю в «Седьмой печати» Бергмана, бросил вызов Смерти? Или, короче говоря, это всё та же странная загадка, с которой Восток всегда так тонко обращался, но которую Западе упорно сводит к “или-или” чёрно-белому выбору: нам суждено, или мы свободны: мы обречены, или свободны?

Я обнаружила, что в этом просвещённом двадцатом веке слово судьба часто весьма оскорбительно для многих людей. В конце концов смерть была отделена от своего первоначального единства с судьбой и превратилась в клиническое, а не метафизическое явление. Но так было не всегда. Судьба назвалась греками Мойрой, и с древних времен она была даймоном рока и смерти, великой силой, старшей древнейших богов. Греческая философия многое могла сказать о судьбе, и в надлежащий момент мы это рассмотрим. Но упоминание о судьбе в настоящее время, похоже, подразумевает потерю контроля, ощущение бессилия, беспомощности и унижения. Когда Кромвель сказал Парламенту, что тот не должен говорить о судьбе, он озвучил чувство, которое с тех пор пронизывает наши социальные и религиозные взгляды. История философии зиждется на глубоком вопросе о судьбе и свободе человека; в то же время современные философские писатели, такие как Бертран Рассел, видят «фатализм» и его неизбежных творческих детей – мантические или гадательные искусства – как своего рода пятно, оставленное Пифагором и Платоном на чистой рациональной мысли, – пятно, обесцвечивающее в остальном блестящую ткань классического греческого ума. Везде, где есть беспокойство о судьбе, присутствует также интерес к астрологии, поскольку концепция Мойры развивается из видения упорядоченного, взаимосвязанного космоса; и астрология, в частности, сталкивается с неприятием со стороны современной философской школы, воплощённой Расселом. Как говорит профессор Гилберт Мюррей: «Астрология охватила эллинистический ум, словно некая новая болезнь, охватывающая народ какого-нибудь отдаленного острова». Рассел цитирует этот отрывок в своей «Истории западной философии» и завершает его одним из своих собственных выводов:

Большинство даже лучших философов стало верить в астрологию. Это повлекло за собой — поскольку астрология считала, что будущее можно предсказать, — верование в необходимость или в судьбу. (1)

Христианское богословие также сочло эту судьбы большой проблемой. Отрицание Мойры, или Хеймармене (Heimarmenê), как её иногда называют в ранних астрологических текстах, было популярной христианской темой на протяжении многих веков, и не требуется большого ума, чтобы заподозрить, что это отрицание основано на причинах, несколько более тонких, чем аргумент, что судьба – языческое верование. Хотя средневековые христиане от Боэция до Данте признавали языческую традицию богини судьбы бок о бок со всемогуществом Троицы, Реформация принесла с собой убеждение, что сама идея такой фигуры является оскорблением верховной власти Бога. Иногда Бог действует с милостью, которая сводит на нет влияние небес, говорит Кальвин с надеждой, и опыт обращения часто обновляет людей. Подобно тому, как Реформация отбросила «культ» Марии, она также отбросила другую нуминозную женскую силу в космосе. И как велел нам Кромвель, с семнадцатого века о судьбе мы не говорим.

Продолжение – Лиз Грин. Астрология судьбы. Введение. Ч.2